| |
| | | | | Он сам - и как монарх, и как нарушитель в кровавую ночь на
12 марта этических основ ради благополучия и себя самого, и
своей державы, - он сам вдвойне стал носителем этого
первородного греха аморальной государственности. Он чувствует
себя ответственным и за тех, кто царствовал до него, и за тех,
кому суждено царствовать в будущем. Может ли он эту
ответственность оправдать, оставаясь на престоле? Но то
облагораживание государства, какое вообще осуществимо
практически, грозит расшатыванием всех скреп, революционным
взрывом, крушением всего. К какому-либо иному просветлению нет
объективных путей; да у отцеубийцы всё равно не было бы на то
субъективного права.
| | It(he) - both as the monarch and as the infringer in bloody night for March, 12 of ethical bases for the sake of well-being and, and the power, - it(he) doubly became the carrier of this fall of man of immoral statehood. It(he) feels like responsible(crucial) and for those who reigned up to him(it), and for those who can reign in the future. Whether it(he) can justify this responsibility, remaining on a throne? But that облагораживание the states what in general is feasible practically, threatens with shaking of all скреп, revolutionary explosion, wreck only. To any other enlightenment there are no objective ways; yes at отцеубийцы all the same there would be no on that subjective right. |
| | | | | Что же: торжественное отречение от престола ради
монастыря? Но он - не Карл V. Превратить интимнейшую драму
судьбы и души в театрально-мистический маскарад на глазах всего
мира... О, только не это! Монастырь - да, но уйти так, чтобы об
этом не подозревал никто. Оставить державу тем, кто ещё молод,
исполнен сил, не знает угрызений совести, не заклеймен
преступлением, не догадывается об этих страшных дилеммах этики
и религии. Уйти! Уйти безвестным странником, по пыльным
дорогам, из села в село. Какой для него отрадой было бы просить
милостыню! Но он лишён права даже на это. Богатейший из
монархов земного шара, в нищенском рубище, клянчит грош у своих
подданных: что за недостойная комедия!.. Нет. Посвятить в тайну
двух-трёх людей - без этого не удастся ничего устроить, - в том
числе императрицу Елизавету. Она поймёт. Она оправдает и
поможет. И уйти так, чтобы все 40 миллионов подданных думали,
что он почил. Чтобы закрытый пустой гроб был опущен на глазах у
всех в усыпальницу царского дома.
| | That: solemn renunciation of a throne for the sake of a monastery? But it(he) - not Charles V. To transform интимнейшую a drama of destiny and soul into a aao?aeuii-mystical masquerade on eyes of all world... About, only not it! The monastery - yes but to leave so that about it anybody did not suspect. To leave power that who is still young, executed forces, does not know remorses, not заклеймен a crime, does not guess these terrible dilemmas of ethics and religion. To leave! To leave the unknown wanderer, on dusty roads, village in village. What a joy for him(it) would be to beg! But it(he) is deprived rights even on it. Richest of monarches of globe, in beggarly рубище, begs for a penny the citizens: that for unworthy a comedy!.. No. To let into a secret in two - трёх people - without it it will be not possible to arrange anything, - including empress Elizaveta. She(it) will understand. She(it) will justify and will help. And to leave so that all 40 million citizens thought, that it(he) почил. That the closed empty coffin was lowered(omitted) on eyes at all in a tomb of an imperial house. |
| | | Когда-то, в минуту величайшей опасности для его страны, он
обмолвился, что лучше отпустит себе бороду и уйдёт в сермяге по
дорогам, чем покорится врагу. И вот наступило время не слов, а
дел. Враг теперь - не император французов, а сам демон
великодержавия, но уйдёт он от него именно так. В армяке или в
чуйке, как простой мещанин, доберётся до намеченного монастыря.
Постригаться ему ещё рано: сперва нужен послух. Поступить в
послушание к одному из подвижников, которые прославили себя
мудростью и чистотой жития. Молиться всю оставшуюся жизнь,
очищая себя и искупая. Молиться за Россию. За грешный, кровавый
царский род. За просветление его; за умудрение его; да минует
внуков и правнуков чаша возмездия! А если этого не суждено,
пусть зачтётся им на суде загробном эта малая лепта, которую
принесёт он. За них! за всех! за весь народ, уже покрытый тенью
чего-то неведомого, стоящего впереди, - чего-то непостижимо
страшного.
| | Once, one minute of the greatest danger to his(its) country, it(he) has mentioned, that will release(let off) to itself(himself) a beard better and will leave in сермяге on roads, than will be subdued to the enemy. Also there has come(stepped) time not words, and has put. The enemy now - not emperor of the French, and a demon великодержавия, but will leave it(he) from him(it) so. In армяке or in чуйке, as a simple petty bourgeois, доберётся up to the planned monastery. Постригаться to it(him) still early: it is at first necessary послух. To act(arrive) in obedience to one of devotees which have glorified itself wisdom and cleanliness жития. To pray all stayed life, clearing itself and expiating. To pray for Russia. For a guilty, bloody imperial sort. For an enlightenment of it(him); for умудрение it(him); yes минует grandsons and great-grandsons a bowl of punishment! And if it it is not fated, let зачтётся him(it) on court beyond the grave this small mite which will be brought by it(he). For them! For all! For all people already covered with a shadow of something unknown, worth ahead, - something incomprehensibly terrible. |
| | | Конечно, ход его мыслей не мог быть точно таким: я
привношу оттенки, свойственные моему сознанию. Нельзя найти
никаких указаний на то, что он сознавал или отчётливо
чувствовал существование демона государственности и демиурга
как трансфизических личностей, как иерархий. Кроме того, его
должна была долго мучить идея, глубоко вкоренившаяся в
церковном, в конфессиональном сознании: идея о том, что тот,
кто помазан на царство, не имеет права добровольно сложить с
себя корону - никогда и ни при каких обстоятельствах, ибо это
равнозначно предательству задач, возложенных на него свыше.
Вероятно, эта идея долгое время препятствовала ему совершить
роковой шаг. Препятствовала до тех пор, пока он не ощутил
явственно, что с тех сил, которые руководят его государством,
Божие благословение снято и, очевидно, навсегда. Надо полагать,
что только тогда он почувствовал себя вправе на уход. Во всяком
случае, направление его душевного процесса, основные вехи
внутреннего пути были, очевидно, такими. Это доказывается всем
предшествовавшим и всем последовавшим.
| | Certainly, the course of his(its) ideas could not be precisely such: I introduce the shades peculiar to my consciousness. It is impossible to find any instructions(indications) that it(he) understood or clearly felt existence of a demon of statehood and демиурга as transphysical persons, as hierarchies. Besides it(him) the idea long should torment, is deep вкоренившаяся in church, in конфессиональном consciousness: idea that the one who помазан on an empire, has no the right voluntary to combine from itself a crown - never and under no circumstances for it is equivalent to treachery of the problems(tasks) assigned to him(it) from above. Probably, this idea long time interfered with it(him) to make a fatal step. Interfered until it(he) has not felt clearly, that from those forces which supervise over his(its) state, Божие blessing is removed(taken off) and, obviously, for ever. Probably, that only then it(he) has felt have the right on a leaving(care). Anyway, the direction of his(its) emotional process, the basic marks of an internal way were, obviously, such. It is proved to all previous and all followed. |
| | | Ранняя осень 1825 года, солнце, золотая листва. И уже не
то мучительное беспокойство, которое заставляло метаться по
всем губерниям и городам империи, но тщательно продуманный план
приводит его в Таганрог. Рубеж жизни достигнут, совершается
небывалый поворот судьбы. К государю не допускается никто,
кроме императрицы, лейб-медика и камердинера: время,
достаточное для последних приготовлений. Затем приносится гроб.
Из Таганрога на север выходит высокий пожилой путник в одежде
простолюдина, с мешком за плечами, с палкой в аристократически
маленькой руке. А во дворце - заглушённые движения, шорох,
шепчущие голоса. Гроб завинчивают и заливают свинцом. Россия
оповещается о скорбном событии - безвременной кончине
императора Александра. Лейб-медик рисует профиль государя на
смертном одре: это в столице должно послужить доказательством,
что император действительно умер и в гробу действительно его
тело. И гроб везут через всю Россию, чтобы в Петербурге
опустить его с подобающими церемониями в усыпальницу царской
фамилии.
| | Early autumn of 1825, the sun, gold foliage. And any more that painful anxiety which forced to rush on all provinces and cities of empire, but carefully thought over plan results it(him) to Taganrog. The boundary of life achieves, unknown turn of destiny is made. To sovereign anybody is not supposed, except for empress, the лейб-physician and камердинера: time, sufficient for last preparations. Then the coffin is brought. Taganrog to the north is left by the high elderly traveller in clothes of the commoner, with a bag behind shoulders, with a stick in аристократически to a small hand. And in a palace - заглушённые movements, the rustle, whispering voices. A coffin screw up and fill in lead. Russia is notified on mournful event - premature demise of emperor Alexander. The лейб-physician draws a structure of sovereign on mortal одре: it should serve in capital the proof, that emperor has really died and in a coffin his(its) body is valid. And a coffin carry through all Russia that in St. Petersburg to lower(omit) it(him) with appropriate ceremonies in a tomb of an imperial surname. |
| | | Историческая наука ещё не произнесла своего авторитетного
приговора над тем, что до сих пор носит в литературе странное
наименование: "Легенда о старце Фёдоре Кузьмиче"*(* Слово "легенда" здесь неуместно во всяком случае, так
как научному сомнению подвергается не историчность самого
Фёдора Кузьмича, но идентичность его императору Александру.). По-видимому,
силы Жругров - и второго, и третьего - немало потрудились над
тем, чтобы создать и в династии, и в обществе, и в научных
кругах такое умонастроение, при котором самое предположение об
уходе императора Александра казалось бы фантастическим. Это
естественно. В глазах государственной церкви подобный акт
оставался изменой, предательством, духовным преступлением.
Глазам династии он представлялся грозным соблазном для народа,
опасным прецедентом, вызывающим сомнение в законности
пребывания на троне всех последовавших монархов и, уж во всяком
случае, сомнение в моральном существе государства. Понятно, что
до гибели второго уицраора серьёзное научное исследование этого
вопроса оставалось практически неосуществимым. Когда же в
трансфизических слоях России власть принял Третий Жрутр,
возникло другое, не менее внушительное препятствие: чтобы над
кем-либо из государей низвергнутой династии сиял ореол подвига,
самоотречения, святости, допустить было нельзя. И всё же
обнаруживаются новые данные, ждущие изучения. За рубежом
появляются исследования, замалчиваемые здесь. После революции
наука, став послушной рабой третьего уицраора, поспешила
дискредитировать имена многих деятелей прошлого, но мало к кому
она отнеслась столь враждебно, как к Александру I. Его образ
развенчивали, стремились унизить, измельчить, запачкать,
стремились сделать психологически нелепым самое предположение о
реальности его ухода. В этом, быть может, сказалась интуитивная
догадка о том, что новый демон великодержавия приобрел в лице
этого великого духа непримиримого и могущественного врага. На
"легенду" о старце Фёдоре Кузьмиче опустилось точно
заговорщицкое молчание, и даже тот потрясающий исторический
факт, что при вскрытии гробниц Петропавловской крепости гроб
Александра I оказался пустым, остался почти никому не известен.
| | The historical science yet has not made the authoritative verdict that till now carries in the literature the strange name: " the Legend about старце Фёдоре Кузьмиче " * (* the Word "legend" here is inappropriate anyway as historicity itself Фёдора Кузьмича is exposed to scientific doubt not, but identity to his(its) emperor Alexander.) . Apparently, forces Жругров - both the second, and the third - have much worked creating both in a dynasty, and in a society, and in scientific circles such mood at which the assumption of a leaving(care) of emperor Alexander would seem fantastic. It is natural. In eyes of the state church the similar certificate(act) remained change, treachery, a spiritual crime. It(he) was represented eyes of a dynasty terrible temptation for people, the dangerous precedent which is raising the doubts in legality of stay on a throne of all followed monarches and, anyway, doubt in a moral essence of the state. Clearly, that up to destruction of the second уицраора serious scientific research of this question remained practically impracticable. When in transphysical layers of Russia the authority was accepted by the Third Жрутр, there was other, not less impressive obstacle: That above somebody from sovereigns of the overthrown dynasty the aura of a feat, self-renunciation, sanctity shined to admit(allow) it was impossible. The new data expecting for studying are and still found out. Abroad there are researches, замалчиваемые here. After revolution the science, becoming(beginning) obedient рабой the third уицраора, has hastened to discredit names of many figures of the past, but she(it) is not enough to whom has considered so hostilely, as to Alexander I. His(its) image debunked, aspired to humiliate, crush, soil, aspired to make psychologically ridiculous the assumption of a reality of his(its) leaving(care). In it the intuitive guess that the new demon великодержавия has got on behalf of this great spirit of the irreconcilable and powerful enemy, perhaps, has had an effect. On "legend" about старце Фёдоре Кузьмиче precisely conspiratorial silence, and even that tremendous historic fact was lowered(omitted), that at opening tombs of the Peter and Paul Fortress Alexander's I coffin appeared empty, has remained almost to nobody is known. |
| | | Я не могу вдаваться здесь в изложение аргументов в пользу
этой так называемой легенды. Я не историческое исследование
пишу, а метаисторический очерк. Тот же, перед чьим внутренним
зрением промчался в воздушных пучинах лучезарный гигант; тот,
кто с замиранием и благоговением воспринял смысл неповторимого
пути, по которому шёл столетие назад этот просветлённый, - того
не могли бы поколебать в его знании ни недостаточность научных
доказательств, ни даже полное их отсутствие.
| | I can not press here in a statement of arguments for the benefit of this so-called legend. I not write historical research, and metahistorical metahistorical a sketch. The same, before whose internal sight has flown in air abysses the radiant giant; the one who with замиранием and awe has apprehended sense of a unique way on which there was century back this clarified, - that could not shake in his(its) knowledge insufficiency of scientific proofs, even their full absence. |
| | | О, сто лет назад он был ещё совсем, совсем не таким.
Сохранился портрет во весь рост старца Фёдора Кузьмича,
написанный неопытной кистью местного (кажется, тобольского)
живописца. Этот документ был опубликован *(* Жизнеописание отечественных подвижников благочестия
XVIII и XIX веков. Январь, 1906 г. Изд. Афонского русского
Пантелеймонова монастыря.). Он красноречивее
любых доказательств. Он ошеломляет.
| | About, hundred years back it(he) was still absolutely, completely not such. The full-length portrait старца Фёдора Кузьмича, written by an inexperienced brush local (it seems, Tobolsk) the painter was kept. This document was published * (* the Biography of domestic devotees of piety XVIII and XIX centuries. January, 1906. Изд. Афонского Russian Пантелеймонова a monastery.). It(he) is more eloquent than any proofs. It(he) stuns. |
| | | Огромный, голый, полусферический череп. Над ушами -
остатки волос, совершенно белых, наполовину прикрывающих ушные
раковины. Чело, на "хладный лоск" которого "рука искусства"
наводила когда-то тайный гнев, теперь почти грозно. Губы,
отчётливо видные между усами и редкой бородой, сжаты с
невыразимой скорбью. В глазах, устремлённых на зрителя, -
суровая дума и непроницаемая тайна. Горестной мудростью светят
эти испепелённые черты - те самые черты, которые видели мы все
столько раз на портретах императора, - именно те. Они
преобразились именно в той мере и именно так, как могли бы
преобразить их года и внутренний огонь подвига.
| | Huge, naked, hemispherical skull. Above ears - the rests of hair, completely white, half covering auricles. Чело, on " a calm lustre " which " the hand of art " induced once secret anger, now is almost terrible. Lips, clearly outstanding between moustaches and a rare beard, are compressed with inexpressible grief. In eyes, устремлённых on the spectator, - a severe thought(duma) and impenetrable secret. Sad wisdom these incinerated features - those features which all of us saw time on portraits of emperor so much, - those shine. They have changed in that measure and how could change their year and internal fire of a feat. |
| | | | | Я невольно начинаю аргументировать. Мне бы хотелось
привлечь все средства, чтобы передать другому своё знание.
Потому что великих властителей с подобным историческим
катарсисом едва ли удастся насчитать в мировой истории больше,
чем пальцев на одной руке. Диоклетиан? Но, отказавшись от
власти, он ушёл не в "пустыню", а просто в частную жизнь, как и
Сулла. Карл V? Но он и в монастыре св. Юста не забывал
государственных дел, а жизнь его там была окружена таким
комфортом, какому позавидовал бы любой герцог. Нет, мне
вспоминаются некоторые государи Индии, воистину великие, -
великие духом. Приходят на ум образы Чандрагупты Маурья,
основателя первой Индийской империи, после блестящего
царствования отрекшегося от трона, вступившего на аскетический
путь джайнов и покончившего жизнь тем искупительным
самоубийством, которое допускается в этой религии: отказом от
пищи; одна из колоссальнейших фигур всех времён и народов,
император Ашока, после сокрушительной победы над государством
Калингой постигший греховность убийства человека человеком,
возвестивший об оставлении им пути "завоевания мира" ради пути
распространения благочестия и после длительного царствования,
едва ли не светлейшего в истории, принявший буддийский
монашеский сан. Но все эти судьбы глубоко индивидуальны. И
второй истории о тайном уходе государя могущественной державы и
о смерти его через много лет в полной безвестности я не знаю.
| | I involuntarily start to give reason. I would like to involve all means to transfer another the knowledge. Because great masters with similar historical катарсисом hardly probable will manage to be counted in a world(global) history more, than fingers on one hand. Диоклетиан? But, having refused from authority, it(he) has left not in "desert", and is simple in private(individual) life, as well as Сулла. Charles V? But it(he) and in a monastery over Юста did not forget state affairs, and life of it(him) there was surrounded with such comfort to what any duke would envy. No, me some sovereigns of India, truly great, - great are recollected by spirit. Images Чандрагупты Маурья, the founder of the first Indian empire, after brilliant reign renounced from the throne which has entered for an ascetic way джайнов and finishing life by that искупительным by suicide which is supposed in this religion occur: refusal of food; One of колоссальнейших figures of all times and peoples, emperor Ashoka, after a shattering victory above the state Kalingoj comprehended(overtaken) sinfulness of murder of the person the person, announced about оставлении him(it) of a way of " a gain of the world " for the sake of a way of distribution of piety and after long reign, hardly probable not светлейшего in the histories, accepted Buddhist monastic dignity. But all these destinies are deeply individual. And and about his(its) death in many years in full obscurity I do not know the second history about a secret leaving(care) of sovereign of powerful power. |
| | | Моё горячее желание - чтобы это было, наконец, понято.
Именно поэтому я иногда прибегаю к историческим аргументам. Но
этого я не должен, этого я не хочу. Это - задача
исследователей. Я же - безо всякой, конечно, аргументации -
могу только чуть-чуть указать на метаисторический смысл
некоторых явлений.
| | My ardent desire - that it, at last, was understood. For this reason I sometimes прибегаю to historical arguments. But it I should not, I do not want it. It - a problem(task) of researchers. I - without everyone, certainly, arguments - slightly only can specify on metahistorical metahistorical sense of some phenomena. |
| | | | | | | Миновало несколько лет - время, достаточное для того,
чтобы официальная версия о смерти в Таганроге императора
Александра крепко вошла в общественное сознание. Немногие
посвящённые свято хранили тайну: каждый понимал, что приоткрыть
хоть крайний уголок её значит закончить жизнь в казематах
Шлиссельбурга либо в других, ещё более скорбных местах. У всех
было ещё свежо в памяти 14-е декабря, и малейший слух,
способный посеять сомнение в правах императора Николая на
престол, был бы истреблен в самом зародыше. Императрица
Елизавета умерла. Новый государь наложил руку на её письма и
дневники, прочитал их в полном уединении и собственноручно сжег
в камине.
| | Passed some years - time, sufficient that the official version about death in Taganrog emperor Alexander was included in public consciousness. Few devoted piously stored(kept) secret: everyone understood what to slightly open though extreme уголок her(it) means to finish life in casemates Шлиссельбурга or in other, even more mournful places. At all it was still fresh in memory 14th December, and the slightest hearing, capable to sow doubt in rights of emperor Nikolay on a throne, would be exterminated in the germ. Empress Elizaveta has died. New sovereign has imposed a hand on its(her) letters and diaries, has read them in a full solitude and has with own hand burnt out in a fireplace. |
| | | Сжег в камине. Но прошло немного времени, и в Саровскую
обитель, отстоявшую от Петербурга на 1200 верст,
внезапно пожаловал он, государь император. Аршинными, как
всегда, шагами, выгнув грудь колесом и глядя вперед стеклянным,
трепет наводящим взором, прошествовал он со свитою в скромный
храм. На паперти его ждал в праздничных ризах маленький
горбатый старичок со множеством мелких морщин и с голубыми
глазами, такими яркими, будто ему было не 70, а
17 лет. Император склонился, и его пушистые,
благоухающие, холеные подусники коснулись руки святителя -
бледной, с загрубевшими от постоянной работы пальцами, но
странно пахнущей кипарисом.
| | Has burnt out in a fireplace. But has passed a little time, and in Саровскую the monastery which has defended from St. Petersburg on 1200 versts, it(he) has suddenly welcome, sovereign emperor. Аршинными, as always, at a walk, having curved a breast a wheel and looking forward glass, trembling inducing look, прошествовал it(he) with свитою in a modest temple. On a church porch of it(him) waited in celebratory copes small humpbacked старичок with set of fine wrinkles and with blue eyes, such bright as if to it(him) was not 70, but 17 years. Emperor was declined, and his(its) fluffy, smelling sweet, cared подусники a hand of prelate - pale, with the fingers which have coarsened from a permanent job, but strange smelling as a cypress have touched. |
| | | | | Что почувствовал Николай, увидев своего предшественника на
престоле, родного брата, здесь, в глуши, нарушаемой лишь
колокольными звонами, в простой чёрной рясе? Сколь ни был он
упоен всегда собственным величием, но в первую минуту встречи
смешанное чувство трепета, ужаса, скорби, преклонения, странной
надежды и странной зависти не могло не пройти волной по его
душе. В духовные трагедии такого рода, как трагедия его брата,
он не верил никогда, всё подобное казалось ему или блажью, или
комедией. Теперь - может быть, всего на несколько часов или
даже минут - он понял, что это не игра и не безумие; и смутная
радость о том, что за него и за весь царский род
предстательствует этот непонятный ему искатель Бога, в нём
шевельнулась.
| | What has felt Nikolay, having seen the predecessor on a throne, the native brother, here, in guzzle, broken only peals, in a simple black cassock? However it(he) was упоен always own greatness, but a first minute of a meeting the mixed feeling of trembling, horror, grief, a worship, strange hope and strange envy should pass a wave on his(its) soul. In spiritual such tragedies as tragedy of his(its) brother, it(he) did not trust never, all similar seemed to it(him) either a whim, or a comedy. Now - can be, at some o'clock or even minutes - it(he) has understood all, that it not game and not madness; and vague pleasure that for him(it) and for all imperial sort предстательствует this not clear to it(him) the selector of the God, in it(him) was stirred. |
| | | О чём же они беседовали? Обстановка исключала возможность
малозначащих тем или расспросов о личной жизни каждого. Не для
этого одолел император тысячу верст на лошадях. Уговаривал ли
его Александр Павлович о тех преобразованиях, от которых
когда-то уклонился сам? Не на лошадях, а пешком одолел он
тысячу верст от Таганрога до Сарова и не из окна кареты узнавал
и узнал свою страну. И если его многому научили страшные
зрелища российской жизни, то, уж конечно, в первую очередь
тому, что отказ от немедленного освобождения крестьян -
морально чудовищен и политически безумен.
| | About what they talked? Conditions excluded an opportunity of insignificant themes or inquiries about private life of everyone. Not for this purpose emperor has overcome one thousand versts on лошадях. Whether his(its) Alexander Pavlovich persuaded on those transformations from which has once evaded itself? Not on лошадях, and it(he) has on foot overcome one thousand versts from Taganrog up to Сарова and not from a window of the carriage learned(found out) and has learned(found out) the country. And if his(its) to much have learned terrible shows of the Russian life, that, certainly, first of all to that refusal of immediate clearing peasants - is morally monstrous and politically mad. |
| | | | | | | Конечно, только накануне своего ухода мог император
Александр надеяться на то, что индивидуальный подвиг, или хотя
бы даже духовный труд всей Небесной России, в состоянии
упразднить кармическую сеть династии, спасти её от неотвратимой
мзды. Когда, давно уже покинув Саров, он в глубокой старости
умирал в сибирской тайге, сознание его было уже безмерно яснее
и он прозревал в такие глуби и выси, о каких вначале, вероятно,
не подозревал.
| | Certainly, only on the eve of the leaving(care) emperor Alexander that an individual feat, or even even spiritual work of all Heavenly Russia, in a condition to abolish кармическую a network of a dynasty could hope to rescue her(it) from an inevitable bribe. When, for a long time already having left(abandoned) Саров, it(he) in extreme old age died in the Siberian taiga, the consciousness of it(him) was already immensly clearer also it(he) began to see clearly in such depth and выси about what in the beginning, probably, did not suspect. |
| | | Что заставило его покинуть Саров, мы не знаем. Преподобный
Серафим преставился в 1832 году, а осенью 1836-го к одной из
кузниц на окраине города Красноуфимска подъехал верхом бедно,
хотя и чисто одетый, очень высокий человек преклонного
возраста. Он просил подковать ему лошадь. Но и облик его, и
манера речи показались кузнецу и народу, там толпившемуся,
необычными и странными. Задержанный и направленный в городскую
тюрьму, он назвался крестьянином Фёдором Кузьмичем, но от
дальнейших разъяснений отказался и объявил себя бродягою, не
помнящим родства. Его судили именно за бродяжничество и сослали
в Сибирь на поселение, предварительно наказав ещё двадцатью
ударами плети. Местом поселения была назначена деревня Зерцалы
Томской губернии.
| | That has forced it(him) to leave(abandon) Саров, we do not know. Saint Серафим has passed away in 1832, and an autumn of 1836 on one of smithies on surburb of city of Krasnoufimska has approached(dropped in) astride poorly, though and cleanly dressed, very high person of old age. It(he) asked to ground to it(him) the horse. But also the shape of it(him), and a manner of speech have seemed to the smith and people there crowding, unusual and strange. Detained and directed in city prison, it(he) was named peasant Fyodorom Kuz'michem, but from the further explanations has refused and has declared itself(himself) бродягою, not remembering relationship. It(him) judged for vagrancy and have banished to Siberia on a settlement, preliminary having punished twenty more impacts plait. The place of a settlement appointed village Зерцалы of Tomsk province. |
| | | Так начался сибирский период его жизни - долгий, 28-летний
период. Казаки, крестьяне, купцы, охотники, священники - все
принимали горячее участие в его судьбе, так как его
скитальческая жизнь, благочестие, врачебная помощь, которую он
оказывал населению, и религиозные беседы, которые он вёл, скоро
стяжали ему ореол праведности и прозорливости. Но сам он считал
себя отягощённым великим грехом и, где бы ни случалось ему
жить, большую часть времени проводил в молитве. Везде и всегда
с ним было несколько религиозных книг, икона Александра
Невского и маленькое слоновой кости распятие, поражавшее всех
нерусским характером работы. О своём прошлом Фёдор Кузьмич не
говорил никогда, никому, даже оказывавшим ему особое уважение
епископам Иннокентию и Афанасию Иркутскому. Лишь иногда в его
речах слушателей поражало такое глубокое знание событий 1812
года, такие подробные воспоминания о жизни высших петербургских
кругов, какие могли бы быть достоянием только их
непосредственного участника.
| | So the Siberian period of his(its) life - the long, 28-years period began. Cossacks, peasants, merchants, hunters, priests - all accepted hot participation in his(its) destiny as his(its) vagabond life, piety, medical assistance which it(he) rendered to the population, and religious conversations which it(he) conducted, have soon gained to it(him) an aura праведности and insight. But it(he) counted itself(himself) the burdened great sin and wherever it was possible to it(him) to live, the most part of time carried out(spent) in a pray. Everywhere and always with it(him) there were some religious books, Alexander Neva's icon and small an ivory the crucifixion amazing all with a non-russian fuctioning. About past Фёдор Кузьмич did not speak never, to anybody, even rendering to it(him) special respect to bishops Innokentiju and Afanasiju Irkutsk. Only sometimes in his(its) speeches of students amazed such profound knowledge of events of 1812, such detailed memoirs on life of the maximum(supreme) Petersburg circles what could be property only their direct participant. |
| | | | | Но один из этих принципов заключается в том, что так
называемый "Узкий путь" (а варианты узкого пути содержатся во
всех верховных религиях) не только предызбавляет восходящего от
посмертных спусков в чистилища и страдалища души, но и
сокращает его пребывание в мирах просветления. Ибо часть того
труда над просветлением материальных покровов своей монады,
который большинству из нас приходится совершать уже по ту
сторону смерти, подвижники совершают здесь. Степень
просветления, достигнутого здесь, предопределяет быстроту
восхождения, совершаемого там.
| | But one of these principles consists that so-called " the Narrow way " (and variants of a narrow way contain in all Supreme religions) not only предызбавляет ascending from posthumous descents(releases) in purgatories and страдалища souls, but also his(its) stay in the worlds of an enlightenment reduces. For above an enlightenment of material covers of the monad which to the majority of us should be made already on that party(side) of death, devotees make a part of that work here. The degree of the enlightenment achieved here, predetermines speed of the ascention made there. |
| | | | | | | Архистратиг Небесного Кремля, он ныне ещё там, в Святой
России. Но возрастает его духовная мощь, его светлота; он
восхищается выше и выше, он уже входит в Небесный Иерусалим - в
голубую светящуюся пирамиду, в наивысший Трансмиф Христианства.
| | Архистратиг the Heavenly Kremlin, it(he) nowadays still there, in Sacred Russia. But his(its) spiritual power, it(him) светлота grows; it(he) admires above and above, it(he) already enters into Heavenly Jerusalem - in a blue luminous pyramid, in the best Transmyth Christianities. |
| | | | | Тому, кто некогда заложил в столице России великий храм,
так и оставшийся неосуществлённым вторым демоном
великодержавия, дано возглавлять, вместе с бессмертным зодчим
этого храма, сооружение неповторимого святилища: оно скоро
станет обителью Звенты-Свентаны, пречистой дочери Яросвета и
Народной Души.
| | To the one who is no time has put in pawn in capital of Russia a great temple, and stayed a unfulfilled second demon великодержавия, is given to head, together with the immortal architect of this temple, a construction of a unique sanctuary: it becomes fast monastery Звенты-Свентаны, пречистой daughters Jarosveta and of National Soul. |
| | | Битвы, следующие одна за другой, между Синклитом России и
античеловечеством, возглавляет он. Но когда борьба демиурга с
демоном великодержавия завершится освобождением Навны и
Звента-Свентана примет просветлённую плоть в Небесном Кремле,
он покинет вершину Российской метакультуры, чтобы вступить в
Синклит Мира - те сферы, которые уже и теперь видели его у себя
сияющим гостем.
| | The fights, following one by one, between Синклитом Russia and antimankind, it(he) heads. But when struggle демиурга with a demon великодержавия will be finished by clearing Навны and Звента-Свентана signs the clarified flesh in the Heavenly Kremlin, it(he) will leave top Russian metaculturesы to enter in Neieeeo the World - those spheres which already and now saw it(him) at itself the shining visitor. |
| | | Мчащимся светло-туманным всадником, чьё приближение
вздымает в телесной среде тех миров как бы искрящиеся волны
силы и радости, проносятся он с ангелами, с даймонами, с
воинствами Синклита к стенам Друккарга. Он - всадник, но его
конь прекрасен и высокоразумен, - одно из существ животного
царства, поднявшихся выше Хангвиллы. И смысл совместно
одолеваемых ими дорог и совместно совершаемых битв есть смысл
союза между просветлённым человечеством и просветлённым
царством животных.
| | The rushing be bright - foggy horseman, whose approach(approximation) raises as though sparkling waves of force and pleasure in the corporal environment of those worlds, are carried by it(he) with angels, with даймонами, with troops Синклита to walls Друккарга. He is a horseman, but his(its) horse is fine and высокоразумен, - one of the essences of the animal empire which have risen above Хангвиллы. And the sense in common одолеваемых them of roads and in common made fights is sense of the union between the clarified mankind and the clarified empire of animals. |
| | | | | | | Так Николай I, послушное орудие демона великодержавия,
повторит, сам того не понимая, богоотступничество Грозного.
Сопоставление этих двух исторических фигур может показаться
странным, но только историку: для метаисторика оно обоснованно
и логично. Разные культурно-исторические возрасты) эпохальные
климаты, несхожие политические ситуации, различные
индивидуальности обоих уицраоров и, наконец, контрастность
характеров обоих царей... да, да, они так велики, что заслоняют
общую суть, затаенную в их судьбе и метаисторическом значении.
| | So Nikolay I, the obedient instrument of a demon великодержавия, will repeat, that not understanding, богоотступничество Terrible. Comparison of these two historical figures can seem strange, but only to the historian: for metahistorian it is proved and it is logical. Different cultural - historical age) the epoch-making climates, not similar political situations, various individualities of both уицраоров and, at last, contrast of characters of both kings... Yes, yes, they so are great, that cover the general(common) essence concealed in their destiny and metahistorical value. |
| | | | | Когда Николай, разыгрывая роль непостижимого в своём
великодушии и возвышенности своих стремлений монарха и, сам
веря в этот фарс, доводил Рылеева до покаянных рыданий, а
мудрого и неподкупного Пушкина - до хвалебных песнопений
праправнуку Петра, - разве не приходит на память садистское
комедиантство Иоанна IV? Разве не оба они веровали - пьянящей и
ослепляющей верой гордыни - в великолепную формулу: "в небе -
Бог, на земле - я"? Разве не чтили самих себя, как пастырей душ
и телес, возвышенно-одиноких в своём знании того, что этому
стаду нужно и что не нужно, что благополезно ему и что
погибельно?
| | When Nikolay, playing a role incomprehensible in the magnanimity and a height of the aspirations of the monarch and, itself trusting in this farce, lead up Рылеева up to покаянных sobbings, and wise and incorruptible Pushkin - up to laudatory песнопений to great-great-grandson Peter, - unless does not come back to memory sadistic комедиантство John IV? Unless not both they believed - exciting and blinding belief of arrogance - in the magnificent formula: " in the sky - the God, on the ground - I "? Unless did not honour itself how pastors of souls and a body, loftily - lonely in the knowledge of what is necessary for this herd and what it is not necessary, what благополезно to it(him) and what погибельно? |
| | | | | Синхроническую параллель неудачным польским и ливонским
войнам в конце царствования Грозного составляет Крымская война.
Опричнине соответствует террористически удушающий режим
Николая, причём роль дворянства, выдвигавшегося Иоанном через
опричнину, теперь играет бюрократия. Самоубийство Николая,
дожившего до начала краха своего сооружения, параллельно
ужасной смерти Грозного. Существенно, конечно, не то, что один
добровольно принял яд, а другой яростно, в паническом страхе,
сопротивлялся своей кончине; важно то, что обе эти смерти -
ярчайшие образцы двух духовно-государственных банкротств. | | The synchronic parallel unsuccessful Polish and ливонским to wars at the end of reign Terrible is made with the Crimean war. опричнине corresponds(meets) террористически Nikolay's suffocating mode, and a role of the nobility which was put forward by John through опричнину, the bureaucracy now plays. Nikolay's who has lived prior to the beginning of crash of the construction suicide, in parallel awful death Terrible. Essentially, certainly, not that one has voluntary accepted poison, and another is furious, in panic fear, resisted to the death; important that both these death - ярчайшие samples of two spiritual - state bankruptcies. |
| | |
|
