Original "Rose of world"s text   Automatic (low quality) translation    Вся огромная исследовательская литература об Александре Блоке возникла в специфических условиях, всем нам слишком хорошо известных. Не удивительно, что проблемы внутренней эволюции Блока ещё почти не поставлены. Существует, конечно, официальная версия, будто бы Блок явился выразителем мирочувствия упаднической эпохи с неотделимым от неё мистицизмом, присущим якобы только подобным эпохам; что он носил в себе, вместе с тем, и ростки новых, здоровых начал, которые обусловили его присоединение к революции 1917 года, но что силы его были уже надломлены и в этом, дескать, следует искать причину его творческого безмолвия в последние годы и его преждевременного конца. При этом стихи автобиографичнейшего из поэтов рассматриваются не как документы, зачастую совершенно буквально отображающие события и процессы его личной жизни, а как некие художественные величины, смысл которых - только в высоте их чисто поэтического качества да в заключённых в них отзывах на внешнюю действительность эпохи. Между тем Блок принадлежит к категории поэтов, стихи которых могут оказывать художественно-эмоциональное воздействие на кого угодно, но человек, лишённый мистического чувства и опыта, так же бессилен "разобраться" в Блоке, как бессилен осмыслить теорию относительности тот, кто не обладает знанием высшей математики. Этот изъян будет щедро восполнен со временем. Поэтому я только намечу здесь несколько вех той религиозно-мистической трагедии Блока, которая, как я понимаю, предопределила ход его поэтической эволюции, его нисходящего движения по лестнице жизни, его роковой конец и искупительное посмертие. Но даже и это ограниченное задание вынуждает меня сломать на данном отрезке структуру книги и посвятить Александру Блоку отдельную главу. Оправдание этому - в том, что через материал этой главы я приближаюсь к кругу реальностей, связанных с проявлением Звенты-Свентаны в сознании людей, с опасностью подмен Её сил силами демоническими и с одним из пяти грядущих культов Розы Мира.   All huge research literature on Alexander Bloke has arisen in specific conditions, to all of us too well-known. It is not surprising, that problems of internal evolution of the Block still almost are not put. There is, certainly, an official version, as if the Block was the spokesman мирочувствия decadent epoch with inseparable mysticism from it(her), to similar epoch inherent ostensibly only; that it(he) carried in itself(himself), at the same time, and ростки the new, healthy beginnings which have caused his(its) connection to revolution of 1917, but that forces of it(him) were already cracked and in it, say, it is necessary to search for the reason of his(its) creative silence last years and his(its) premature end. Thus verses автобиографичнейшего from poets are considered(examined) not as the documents frequently completely literally displaying events and processes of his(its) private life, and as certain art sizes, which sense - only in height of their only poetic quality yes in prisoners in them responses on the external validity of epoch. Meanwhile the Block belongs to a category of poets which verses can render art - emotional influence on everybody, but the person, deprived mystical feeling and experience as is powerless "to understand" the Block as the one who has no knowledge of higher mathematics is powerless to comprehend the theory of a relativity. This defect will be generously filled in due course. Therefore I only shall plan here some marks of that religious - mystical tragedy of the Block which as I understand, have predetermined a course of his(its) poetic evolution, his(its) descending movement on a ladder of life, his(its) fatal end and искупительное посмертие. But even this limited task compels me to break structure of the book on the given piece and to devote to Alexander Bloku the separate chapter. The justification to this - that through a material of this chapter I приближаюсь to a circle of the realities connected to display Звенты-Свентаны in consciousness of people, with danger of substitutions of Its(her) forces forces demonic and with one of five future cults of the Rose of the World.   Общеизвестно, что в ранней юности, в пору своих ещё совершенно наивных и расплывчатых поэтических вдохновений, ничем оригинальным не отмеченных, Блок познакомился не только с философией, но и с поэзией Владимира Соловьёва. Самого Соловьёва он успел повидать только один раз и, кажется, даже не был представлен знаменитому тогда философу. Об этой встрече Блок сам рассказывает в статье "Рыцарь-монах", мало известной, но в метаисторическом отношении весьма замечательной. Дело происходило на панихиде и похоронах какого-то литературного или общественного деятеля, в серый, зимний столичный день. Молодой, никому ещё не ведомый поэт не мог, конечно, отвести глаз от фигуры властителя его дум, фигуры, поражающей людей и с гораздо меньшей восприимчивостью. Но встретились они глазами, кажется, только раз; синие очи духовидца Звенты-Свентаны остановились на прозрачных серо-голубых глазах высокого статного юноши с кудрявою, гордо приподнятой головой. Бог знает, что прочитал Соловьёв в этих глазах; только взор его странно замедлился. Если же вспомнить горячую любовь Блока к стихам Соловьёва и необычайный пиетет к его личности, то покажется естественным, чтобы в момент этой первой и единственной между ними встречи глаза будущего творца "Стихов о Прекрасной Даме" отразили многое, столь многое, что великий мистик без труда мог прочитать в них и заветную мечту, и слишком страстную душу, и подстерегающие её соблазны сладостных и непоправимых подмен.   Well-known, that in early youth, in пору the some more completely naive and indistinct poetic вдохновений, anything original not marked, the Block has got acquainted not only with philosophy, but also with Vladimir Solov'yova's poetry. Itself Соловьёва it(he) has had time to see only once and, it seems, was not submitted at all well-known then to the philosopher. The Block itself tells about this meeting in clause(article) "Knight - monk" few(not enough,poorly) known, but in metahistorical the attitude(relation) rather remarkable. Business occured on requiem and funeral any literary or the public figure, in grey, winter capital day. Young, to anybody yet not conducted poet, certainly, could to allocate(remove) an eye from a figure of the master of his(its) thoughts(dumas), a figure amazing people and with much smaller susceptibility. But there were they eyes, it seems, only time; dark blue eyes духовидца Звенты-Свентаны have stopped on transparent gray-blue eyes high статного young men with кудрявою, is proud of the raised head. The god knows, that has read Nightingales in these eyes; only the look of it(him) was strange slowed down. If to recollect passionate love of the Block to verses Соловьёва and an extraordinary piety to his(its) person will seem natural that at the moment of this the first and unique between them meetings of an eye of the future creator " Verses on Fine Lady " have reflected much, so much, that great мистик without effort could read in them both treasured dream, and too passionate soul, and temptations trapping her(it) сладостных and irreparable substitutions.   Рассказывая об этой встрече, Блок явно недоговаривает. Свойственная ему скромность и естественное нежелание обнажать в журнальной статье своё слишком интимное и неприкосновенное помешали ему высказать до конца смысл этой встречи глаз под редкими перепархивающими снежинками петербургского дня. Очевидно только то, что встреча эта осталась в памяти Блока на всю жизнь и что он придавал ей какое-то особое значение.   Telling about this meeting, the Block obviously keeps back. The modesty peculiar to it(him) and natural unwillingness to expose in journal clause(article) too intimate and inviolable have prevented it(him) to state up to the end sense of this meeting of eyes under rare перепархивающими snowflakes of the Petersburg day. Obviously only that a meeting this has remained in memory of the Block on all life and that it(he) attached to it(her) any special value.   Через три года в книжных магазинах появились "Стихи о Прекрасной Даме". Соловьёва - единственного человека, который мог бы понять эти стихи до последней глубины, поддержать своего молодого последователя на трудном пути, предупредить об угрожающих опасностях, - уже не было в живых. Но литературною молвой Александр Блок был признан как преемник и поэт-наследник пророка Вечной Женственности.   In three years in book shops Verses on Fine Lady " have appeared ". Соловьёва - the unique person who could understand these verses up to last depth support the young follower on a difficult way warn about menacing dangers, - any more was not in alive. But литературною Alexander Blok was recognized as a rumour as the successor and the poet - successor of the prophet of Eternal Feminity.   Не приходится удивляться тому, что ни критика, ни публика того времени не смогли осилить, не сумели осмыслить мистическую двойственность, даже множественность, уже отметившую этот первый блоковский сборник. Слишком ещё был нов и неизвестен мир этих идей и чувств, этих туманных иерархий, хотя каждому казалось, будто он отлично разгадывает этот поэтический шифр, как игру художественными приёмами.   It is not necessary to be surprised to that neither criticism, nor public of that time could not master, have failed to comprehend a mystical duality, even the plurality which has already noted this first блоковский collection. The world of these ideas and feelings, these foggy hierarchies though it seemed as if it(he) this poetic code as perfectly solves game by art receptions to everyone too was still new and unknown.   Между тем анализ текста позволяет с точностью установить здесь наличие трёх существенно различных пластов.   Meanwhile the analysis of the text allows to establish with accuracy here presence of three essentially various layers.   Прежде всего, в этом сборнике останавливают поэтический слух мотивы, начинающие порою звучать гордым и мужественным металлом, интонациями торжественного самоутверждения: ...Мне в сердце вонзили Красноватый уголь пророка! ...Я их хранил в приделе Иоанна, Недвижный страж, - хранил огонь лампад. И вот - Она, и к Ней - моя Осанна - Венец трудов - превыше всех наград.   First of all, in this collection stop poetic hearing the motives beginning(starting) порою to sound proud and courageous metal, intonations of solemn self-affirmation: ... To me into heart have stuck Reddish coal of the prophet! ... I them stored(kept) in приделе John, The motionless guard, - stored(kept) fire of icon lamps. And - she(it), and to it(her) - mine Осанна- Wreath of works - above all awards.   Но не космическими видениями, не чистым всемирным блистанием, а смутно и тихо светится здесь луч Женственности. Он проходит как бы сквозь туманы, поднимающиеся с русских лугов и озер, он окрашивается в специфические оттенки метакультуры российской. Самое наименование - Прекрасная Дама - ещё говорит об отдалённых реминисценциях Запада: недаром Блоку так близок был всегда мир германских легенд и романтизм средневековья. Но нет: эти отблески Европы не проникают глубже наименования. Образ той, кто назван Прекрасной Дамой, обрамляется русскими пейзажами, еловыми лесами, скитскими лампадами, дремотной поэзией зачарованных теремов. Старая усадебная культура, мечтательная, клонящаяся к упадку, но ещё живая, дышит в этих стихах - поздняя стадия этой культуры, её вечерние сумерки. Если бы о Прекрасной Даме писал не двадцатидвухлетний юноша, а тридцатилетний или сорокалетний мастер слова, господин собственных чувств и аналитик собственных идей, он, вероятно, дал бы Ей даже другое имя и мы увидели бы наиболее чистое и ясное отображение одной из Великих Сестёр: Идеальной Соборной Души российского сверхнарода. Именно вследствие этого Андрей Белый, Сергей Соловьёв, Сергей Булгаков не могли признать в Прекрасной Даме Ту, Кому усопший духовидец посвятил свои "Три свидания", ничего ещё не зная о таких иерархиях, как Навна, они недоумевали перед слишком человеческими, слишком национальными одеждами Прекрасной Дамы, чуждыми мирам Святой Софии.   But not space visions, not pure(clean) world flashing, and here the beam of Feminity vaguely and silently shines. It(he) passes as though through the fogs rising from Russian meadows and lakes, it(he) is painted in specific shades metaculturesы Russian. - Fine Lady - still speaks the name about the remote reminiscences of the West: not without reason so the world of the German legends and romanticism of Middle Ages was close to the Block always. But is not present: these отблески Europe will not penetrate more deeply the name. The image of the one who is named Fine Lady, is framed by Russian landscapes, fir forests, скитскими icon lamps, drowsy poetry of the captivated towers. Old усадебная the culture, pensive, клонящаяся to decline, but still alive, breathes in these verses - a late stage of this culture, its(her) evening twilight. If about Fine Lady wrote not двадцатидвухлетний the young man, and the thirty-year or forty-year master of a word, mister of own feelings and аналитик own ideas, it(he), probably, would give it(her) even other name and we would see the purest(cleanest) and clear display of one of Great Sisters: Ideal Соборной Souls of Russian superpeople. Thereof Andrey White, Sergey Solov'yov, Sergey Bulgakov could not recognize The one to whom deceased духовидец has devoted the " Three appointments ", anything yet not knowing about such hierarchies, as Навна in Fine Lady, they were perplexed before too human, too national clothes of Fine Lady, alien to the worlds of Sacred Sofia.   Но есть в стихах этих ещё и другой пласт, и многоопытного Соловьёва он заставил бы тревожно насторожиться. Сборник писался в пору влюблённости Блока в его невесту. Любовь Дмитриевну Менделееву. Голос живой человеческой страсти лишь вуалируется матовыми, мягкими звучаниями стиха; постоянное же переплетение томительно-влюблённого мотива с именем и образом Прекрасной Дамы окончательно погружает все стихи в мглистую, тревожную и зыбкую неопределённость. Чувствуется, что эту неопределённость сам поэт даже не осознаёт, что он весь - в ней, внутри неё, в романтическом смешении недоговорённого земного с недопроявившимся небесным.   But is in verses of these also other layer, and highly experienced Соловьёва it(he) would force is disturbing to be guarded. The collection was written in пору to love of the Block for his(its) bride. Love Дмитриевну Менделееву. The voice of alive human passion is only veiled by matte, soft soundings of a verse; the constant interlacing painfully - влюблённого motive with a name and image of Fine Lady finally immerses all verses in foggy, disturbing and unsteady uncertainty. It is felt, that the poet at all does not realize this uncertainty, that it(he) all - in it(her), inside it(her), in romantic mixture недоговорённого terrestrial with недопроявившимся heavenly.   Недопроявившимся: в этом и заключается корень несчастия. Взгляните на портреты молодого Блока: прекрасное, гордое, полное обаяния, но как бы взирающее из глубины сна лицо; печать какой-то неотчётливости, что-то грезящее, почти сомнамбулическое. Это отмечалось уже и некоторыми из его современников. Да: водимый, как сомнамбула, своим даймоном во время медиумического сна по кручам и кругам Шаданакара, он, пробуждаясь и творя, смешивал отблески воспоминаний с кипевшими в его дневной жизни эмоциями влюблённости и страсти, а свойственная его строю души бесконтрольность мешала ему заметить, что он - на пути к совершению не только опасного и недолжного, но и кощунственного: к допуску в культ Вечно Женственного чисто человеческих, сексуальных, стихийных струй, то есть к тому, что Владимир Соловьёв называл "величайшей мерзостью".   недопроявившимся: the root also consists in it несчастия. Look at portraits of the young Block: fine, proud, full of charm, but as though looking from depth of dream the person; a seal of any vagueness, something dreaming, almost somnambulistic. It was marked already and some of his(its) contemporaries. Yes: driven as сомнамбула, the даймоном in time медиумического dream on кручам and to circles Шаданакара, it(he), waking up and creating, mixed отблески memoirs with emotions of love boiling in his(its) day time life and passion, and peculiar it(him) I build oppress absence of control prevented it(him) to notice, that it(he) - for a way to fulfilment not only dangerous and not due, but also blasphemous: to the admission in a cult Eternally womanly only human, sexual, spontaneous jets, that is to that Vladimir Solov'yov named " the greatest nasty thing ".   Существует нечто вроде "души" лирического произведения - песни, романса, гимна (конечно, я имею в виду лишь небольшое их число: критерий - значительность и талантливость). Эти тонкоматериальные сгущения пребывают в различных слоях, в зависимости от своего содержания. Ни малейшей антропоморфности, разумеется, в их облике нет; скорее, они близки к волокнам тумана различных оттенков и музыкального звучания. Для них возможно просветление, совершающееся параллельно просветлению их творцов; впоследствии они включаются в объём его личности. Те же из них, которые лучезарны с самой минуты их создания, воздействуют озаряющим и поднимающим образом и на того, кто их создал, и на тех, кто их воспринял. Но стихи, исполненные уныния и отчаяния либо взывающие к низшим инстинктам похоти, зависти, ненависти, ничем не озарённой чувственности, не только понижают душевный уровень многих из тех, кто их воспринял, но и становятся проклятием для их творца. На его пути неизбежны будут такие излучины, когда эти души стихов, мутные, сладострастные, злобные и липкие, обступят клубами его собственную душу, заслоняя от неё всякий свет и требуя в неё допуска для своих извивающихся и присасывающихся волокон. Строки Блока в поздний период его жизни: Молчите, проклятые книги! Я вас не писал никогда! -   There is something like "soul" of lyrical product - songs, a romance, a hymn (certainly, I have their only small number in a kind: criterion - significance and talent). These тонкоматериальные condensations stay in various layers, depending on the maintenance(contents). The slightest антропоморфности, certainly, in their shape is not present; faster, they are close to fibres of a fog of various shades and musical sounding. For them the enlightenment made in parallel to an enlightenment of their creators is possible; subsequently they are included in volume of his(its) person. The same from them which are radiant since the minute of their creation, influence in lighting up and lifting image and the one who has created them, and on those who has apprehended them. But the verses, the executed despondencies and despair or appealing to the lowest instincts похоти, envy, hatred, nothing of the lit up sensuality, not only lower an emotional level of many of those who has apprehended them, but also become a damnation for their creator. For his(its) way such bends when these souls of verses, muddy, voluptuous, spiteful and sticky, will surround clubs his(its) own soul will be inevitable, standing from it(her) any light and demanding in it(her) of the admission for the coiling and sticking fibres. Lines of the Block in the late period of his(its) life: Be silent, the damned books! I did not write you never!-   выражение отчаянной попытки избавиться от последствий того, что он создавал сам.   Expression of desperate attempt to get rid of consequences of that it(he) created.   Миновало ещё три года. Отшумела первая революция. Был окончен университет, давно определилась семейная жизнь. Но - сперва изредка, потом всё чаще - вино и смуты ночного Петербурга начинали предрешать окраску месяцев и лет.   Passed three more years. The first revolution has ceased. The university was finished, home life for a long time was defined(determined). But - at first occasionally, then even more often - a wine and смуты night St. Petersburg started to determine colouring of months and years.   И вот из печати выходит том второй: "Нечаянная радость".   And the seal is left with volume of the second: " Unintentional pleasure ".   Название красивое, но мало подходящее. Нет здесь ни Нечаянной радости (это - наименование одной из чтимых чудотворных икон Божьей Матери), ни просто радости, ни вообще чего бы то ни было нечаянного. Всё именно то, чего следовало ждать. Радостно только одно: то, что появился колоссальный поэт, какого давно не было в России, но поэт с тенями тяжкого духовного недуга на лице.   The name beautiful, but poorly suitable. Is not present here Unintentional pleasure (it - the name of one of чтимых wonder-working icons of Divine Mother), simply pleasure, in general something unintentional. All for what it was necessary to wait. Joyfully only one: that the enormous poet who for a long time was not in Russia, but the poet with shadows of a heavy spiritual illness on the person has appeared.   Только наивные люди могли ожидать от автора "Стихов о Прекрасной Даме", что следующим его этапом, и притом в 25-летнем возрасте, будет решительный шаг к некоей просветлённости и солнечной гармоничности. Как будто груз чувственного и неизжитого, уже вторгшегося в культ его души, мог исчезнуть неизвестно куда и отчего за три года жизни с молодой женой и слушания цыганских песен по ресторанам.   Only naive people could expect from the author " Verses on Fine Lady ", that his(its) following stage, and besides at 25-years age, will be a decisive step to некоей просветлённости and a solar harmonicity. As though the cargo sensual and неизжитого, already intruded in a cult of his(its) soul, could disappear it is not known where and why for three years of life with the young wife and hearings of gipsy songs on restaurants.   Когда читаешь критические разборы этих стихов Андреем Белым или Мережковским, то есть теми, от кого можно было бы ждать наибольшей чуткости и понимания, сперва охватывает недоумение, потом чувство горечи, а под конец - глубокая грусть. Какое отсутствие бережности, дружественности, любви, даже простой человеческой деликатности! Точно даже злорадство какое-то сквозит в этих ханжеских тирадах по поводу "измены" и "падения" Блока. И всё облечено в такой нагло поучающий тон, что даже ангел на месте Блока крикнул бы, вероятно: "Падаю - так падаю. Лучше быть мытарем, чем фарисеем".   When you read critical analyses of these verses by Andrey White or Мережковским, that is from whom it would be possible to wait for the greatest keenness and understanding, at first covers bewilderment, then feeling of bitterness, and toward the end - deep грусть. What absence of care, friendliness, love, even simple human delicacy! Precisely even gloating any appears in these sanctimonious tirades concerning "change" and "falling" of the Block. And all is invested with such impudently teaching tone, what even the angel on a place of the Block would shout, it is probable: " I Fall - so I fall. It is better to be мытарем, than фарисеем ".   И всё же измена действительно совершилась. И по существу дела каждый из этих непрошенных судей был прав.   And still change was really made. And on an affair each of these uninvited judges was right.   Блок не был "Рыцарем бедным". Видение, "непостижимое уму", если и было ему явлено, то в глубоком сомнамбулическом сне. Для того чтобы "не смотреть на женщин" и "не поднимать с лица стальной решетки", он был слишком молод, здоров, физически силён и всегда испытывал глубокое отвращение к воспитанию самого себя: оно казалось ему насилием над собственными, неотъемлемыми правами человека. Низшая свобода, свобода самости была ему слишком дорога. Мало того: это был человек с повышенной стихийностью, сильной чувственностью и, как я уже отмечал, бесконтрольностью. Преждевременные устремления к бесплотному повлекли за собой бунт стихии. Естественность такой эволюции была бы, конечно, ясна Соловьёву, если бы он знал стихи о Прекрасной Даме. Не её ли предугадал он в ту короткую минуту, когда погрузил взор в дремотно-голубые глаза неизвестного юноши-поэта?   The block was not " the Knight poor ". Vision, " incomprehensible to mind(wit) " if also to it(him) it was shown in deep somnambulistic dream. That " to not look at women " and " to not lift from the person of a steel lattice ", it(he) was too young, healthy, physically strong and always tested deep disgust for education of the : it seemed to it(him) violence above own, inalienable laws of the person. Lowest freedom, freedom of egoism to it(him) was expensive. Besides: it was the person with the raised(increased) spontaneity, strong sensuality and as I already marked, absence of control. Premature aspirations to бесплотному have caused revolt of elements. Naturalness of such evolution would be, certainly, is clear Соловьёву if it(he) knew verses on Fine Lady. Whether she(it) was foreseen by it(he) that short minute when has shipped a look in drowsy - blue eyes of the unknown young man - poet?   Однако эволюция эта была естественна, но не неизбежна. Вряд ли можно всецело оправдывать кого бы то ни было ссылками на слабость характера или на нежелание разобраться в себе. Блок не был человеком гениального разума, но он был достаточно интеллигентен и умен, чтобы проанализировать и понять полярность, враждебность, непримиримость влекущих его сил. Поняв же, он мог по крайней мере расслоить их проекции в своей жизни и в творчестве, отдать дань стихийному, но не смешивать смертельного яда с причастным вином, не путать высочайший источник Божественной премудрости и любви с Великой Блудницей.   However evolution this was natural, but not inevitable. Hardly entirely it is possible to justify somebody references to weakness of character or to unwillingness to understand itself. The block was not the person of ingenious reason, but it(he) was intelligent enough and clever to analyse and understand polarity, animosities, irreconcilability of forces attracting it(him). Having understood, it(he) at least could stratify their projections in the life and in creativity appreciate spontaneous, but not mix some fatal poison with an involved wine, not confuse the highest source of Divine knowledge and love with Great Блудницей.   Во втором и потом в третьем томе стихов художественный гений Блока достигает своего зенита. Многие десятки стихотворений принадлежат к числу ярчайших драгоценных камней русской поэзии. Звучание стиха таково, что с этих пор за Блоком упрочивается приоритет музыкальнейшего из русских поэтов. Появляется даже нечто, превышающее музыкальность, нечто околдовывающее, завораживающее, особая магия стиха, какую до Блока можно было встретить только в лучших лирических стихотворениях Лермонтова и Тютчева. Но сам Блок говорил, что не любит людей, предпочитающих его второй том. Неудивительно! Нельзя ждать от человека, затаившего в душе любовь, чтобы его радовало поклонение людей, восхваляющих его измену.   In the second and then in the third volume of verses the art genius of the Block reaches(achieves) the zenith. Many tens poems belong to number ярчайших jewels of Russian poetry. Sounding of a verse is those, that since then behind the Block the priority музыкальнейшего from Russian poets is consolidated. There is even something exceeding musicality, something bewitching, bewitching, special magic of a verse what up to the Block could be met only in best lyrics Лермонтова < > and Тютчева. But the Block spoke, that does not love people preferring his(its) second volume. It is no wonder! It is impossible to wait from the person who has concealed in soul love that it(he) was pleased with worship of people eulogizing his(its) change.   И в "Нечаянной радости" и в "Земле в снегу" звучит, разрастаясь и варьируясь, щемяще-тревожный, сладостный и пьянящий мотив: жгучая любовь - и мистическая, и чувственная - к России. Кто, кроме Блока, посмел бы воскликнуть: О, Русь моя! Жена моя! До боли     Нам ясен долгий путь!   And in " Unintentional pleasure " and in " to the Earth in snow " sounds, expanding and varying, щемяще-disturbing, сладостный and exciting motive: burning love - both mystical, and sensual - to Russia. Who, except for the Block, would dare to exclaim: About, Russia mine! The wife mine! Up to a pain The long way is clear to us!   Эта любовь взмывает порой до молитвенного экстаза - Куликово поле, трубные крики лебедей, белые туманы над Непрядвой... И с туманом над Непрядвой спящей,     Прямо на меня Ты сошла, в одежде, свет струящей,     Не спугнув коня. Серебром волны блеснула другу     На стальном мече, Освежила пыльную кольчугу     На моём плече. И когда, наутро, тучей чёрной     Двинулась орда, Был в щите Твой лик нерукотворный     Светел навсегда.   This love soars up at times before prayful ecstasy - Куликово a field, trumpet shouts of swans, white fogs above Непрядвой... And with a fog above Непрядвой sleeping,     Directly on me You have left, in clothes, light струящей,     Not having frightened off a horse. Silver of a wave has flashed to the friend     On a steel sword, Has freshened a dusty chain armour     On my shoulder. And when, next morning, a cloud black     The horde was set, Your face not man-made was in a board     Светел for ever.   Да ведь это Навна! Кто и когда так ясно, так точно, так буквально писал о Ней, о великой вдохновительнице, об Идеальной Душе России, об её нисхождении в сердца героев, в судьбы защитников родины, её поэтов, творцов и мучеников?   Yes you see it Навна! Who and when so it is clear so is exact so literally wrote about it(her), about great вдохновительнице, about Ideal Soul of Russia, about her(it) нисхождении in hearts of heroes, in destinies of defenders of the native land, its(her) poets, creators and martyrs?   Какие бы грехи ни отягчали карму того, кто создал подобные песнопения, но гибель духовная для него невозможна, даже если бы в какие-то минуты он её желал: рано или поздно его бессмертное Я будет извлечено Соборной Душой народа из любого чистилища.   What sins aggravated карму the one who has created similar church chanting, but the destruction spiritual for him(it) is impossible, even if any minutes it(he) would wish her(it): sooner or later his(its) immortal I will be taken Соборной by Soul of people from any purgatory.   Да... но и нерукотворный лик на щите остаться "светлым навсегда" не сможет. И дальше путь, и месяц выше, И звёзды меркнут в серебре. И тихо озарились крыши В ночной деревне, на горе. Иду, и холодеют росы, И серебрятся о тебе. Всё о тебе, расплетшей косы Для друга тайного в избе. Дай мне пахучих, душных зелий И ядом сладким заморочь, Чтоб, раз вкусив твоих веселий, Навеки помнить эту ночь.   Yes... But also the not man-made face on a board remains " light for ever " can not. And the way is farther, and month is higher, And stars grow gim in silver. Also roofs have silently lit up In a night village, on mountain. I go, and dews grow cold, And серебрятся about you. All about you, расплетшей косы For the friend secret in a log hut. Give me odorous, stuffy potions And with poison sweet confuse, That, time having tasted yours веселий, Forever to remember this night.   О ком это, кому это? - Раскрываются широкие дали, затуманенные пеленой осенних дождей; пустынные тракты, притаившиеся деревни со зловещими огнями кабаков; душу охватывает тоска и удаль, страстная жажда потеряться в этих просторах, забыться в разгульной, в запретной любви - где-то у бродяжьих костров, среди полуночных трав, рдеющих колдовскими огнями.   About whom it, to whom it? - the wide distances obscured by a veil of autumn rains Are opened; the deserted pathes, the hidden villages with ominous fires of taverns; the soul is covered with melancholy and удаль, passionate thirst to be lost in these open spaces to be forgotten in loose, in forbidden love - somewhere at бродяжьих fires, among the midnight grasses, glowing by magical fires.   Любые берлоги утробной, кромешной жизни, богохульство и бесстыдство, пьяный омрак и разврат - Да, и такой, моя Россия, Ты всех краев дороже мне.   Any dens uterine, кромешной lifes, blasphemy and the shamelessness, drunk омрак and debauch- Yes, and such, my Russia, You are more dear(expensive) than all edges(territories) to me.    Не только такой, но уже именно такой. Слышатся бубенцы бешеных троек, крики хмельных голосов, удалая песня, - то ли разгул, то ли уже разбой, - и она, несущаяся в ведовской, в колдовской пляске: ...Каким это светом Ты дразнишь и манишь? В кружении этом Когда ты устанешь? Чьи песни? И звуки? - Чего я боюсь? Щемящие звуки И - вольная Русь?   Not only such, but already such. Shouts of intoxicated voices, a daring song, - whether revelry, whether already robbery, - and she(it) born(carried) in ведовской, in magical dancing are heard бубенцы mad three: ... What it is light You tease and attract? In кружении it When you will be tired? Whose songs? And sounds? - Of that I am afraid? Pressing sounds И - free Russia?   Да, Русь, но какая? Что общего с Навной в этой разбойной, в этой бесовской красе? Где буйно заметает вьюга До крыши - утлое жилье, И девушка на злого друга Под снегом точит лезвее.   Yes, Russia, but what? What general(common) with Навной in this разбойной, in this devilish красе? Where the blizzard violently sweeps up Up to a roof - fragile habitation, And the girl on the malicious friend Under snow точит лезвее.   Закружила плясками, затуманила зельями, заморочила ласками, а теперь точит нож.   Has begun to whirl dancings, has obscured potions, has confused ласками, and now точит a knife.   Не Навна, не Идеальная Душа, а её противоположность.   Not Навна, not Ideal Soul, and its(her) contrast.   Сперва пел о Навне, принимая её в слепоте за Вечную Женственность. Теперь поет о Велге, принимая её за Навну в своей возросшей слепоте.   At first sang about Навне, accepting her(it) in blindness for Eternal Feminity. Now sing about Велге, accepting her(it) for Навну in the increased blindness.   Но это ещё только начало. Страстная, не утолимая никакими встречами с женщинами, никаким разгулом, никакими растворениями в народе любовь к России, любовь к полярно-враждебным её началам, мистическое сладострастие к ней, то есть сладострастие к тому, что по самой своей иноприродной сути не может быть объектом физического обладания, - всё это лишь одно из русел его душевной жизни в эти годы. А параллельно с ним возникает и другое.   But it still only began. Passionate, not утолимая any meetings with the women, any revelry, any растворениями in people love to Russia, love to its(her) polarly - hostile beginnings, mystical voluptuousness to it(her), that is voluptuousness to that on the most иноприродной the essence can not be object of physical possession, - all this only one of русел his(its) emotional life these years. And in parallel with it(him) there is also another.   Сперва - двумя-тремя стихотворениями, скорее описательными, а потом всё настойчивее и полновластней, от цикла к циклу, вторгается в его творчество великий город. Это город Медного Всадника и Растреллиевых колонн, портовых окраин с пахнущими морем переулками, белых ночей над зеркалами исполинской реки, - но это уже не просто Петербург, не только Петербург. Это - тот трансфизический слой под великим городом Энрофа, где в простёртой руке Петра может плясать по ночам факельное пламя; где сам Пётр или какой-то его двойник может властвовать в некие минуты над перекрестками лунных улиц, скликая тысячи безликих и безымянных к соитию и наслаждению; где сфинкс "с выщербленным ликом" - уже не каменное изваяние из далёкого Египта, а царственная химера, сотканная из эфирной мглы... Ещё немного - цепи фонарей станут мутно-синими, и не громада Исаакия, а громада в виде тёмной усечённой пирамиды - жертвенник-дворец-капище выступит из мутной лунной тьмы. Это - Петербург нездешний, невидимый телесными очами, но увиденный и исхоженный им: не в поэтических вдохновениях и не в ночных путешествиях по островам и набережным вместе с женщиной, в которую сегодня влюблен, - но в те ночи, когда он спал глубочайшим сном, а кто-то водил его по урочищам, пустырям, расщелинам и вьюжным мостам инфра-Петербурга.   At first - two - three poems, faster descriptive, and then all is more persevering and полновластней, from a cycle to a cycle, the great city interferes in his(its) creativity. It is city of the Copper Horseman and Растреллиевых columns, port surburbs with lanes smelling as the sea, a midnight sun above mirrors of the giant river, - but it not so simply St. Petersburg, not only St. Petersburg. It - that transphysical a layer under great city of Enrofa where in простёртой Peter's to hand the torch flame can dance at night; where itself Пётр or his(its) any double can dominate certain minutes over crossroads of lunar streets, calling together thousand featureless and anonymous to соитию and to pleasure; where a sphynx " with выщербленным a face " - not so stone sculpture from far Egypt, and the regal chimera weaved from a radio haze... It Is a little more - circuits of lanterns become ooii-dark blue, and not bulk Исаакия, and a bulk as the dark truncated pyramid - an altar - дворец-капище will act from muddy lunar darkness. It - St. Petersburg strange, invisible corporal eyes, but seen and исхоженный him(it): not in poetic вдохновениях and not on night travels on islands and quays together with the woman in whom today it is in love, - but with those night when it(he) slept the deepest dream, and someone drove it(him) on natural boundaries, waste grounds, crevices and blizzardly bridges инфра-Петербурга.   Я говорил уже: среди инозначных слоёв Шаданакара есть один, обиталище могучих тёмных стихиалей женственной природы: демониц великих городов. Они вампирически завлекают человеческие сердца в вихреобразные воронки страстной жажды, которую нельзя утолить ничем в нашем мире. Они внушаютугой вид мистического сладострастия, - сладострастие к городу, и притом непременно ночному, порочному, либо к удушливо-знойному городу летних предвечерий, когда даже шорох переливающихся по улицам толп внушает беспредметное вожделение. Возникают мимолетные встречи, чадные, мутные ночи, но утоления они не дают, а только разжигают. Из этой неутолимой жажды, из запредельного сладострастия возникает образ, для каждого свой, но тот самый, который всякому, прошедшему этим путём, встречался реально в трансфизических странствиях, забытых полностью или на девять десятых и кажущихся сном. О, не даймон, совсем уже не даймон водил его по кругам этих соблазнов: кто-то из обитательниц Дуггура подменил даймона собой, кто-то из мелких демониц внушал ему всё большее и большее сладострастие, показывая ему такие формы душевного и телесного - хотя и не физического - разврата, какие возможны в Дуггуре - и нигде более.   I spoke already: among инозначных layers Шаданакара there is one, a dwelling mighty dark стихиалей a womanly nature: демониц great cities. They вампирически entice human hearts in vorticose воронки passionate thirst with which it is impossible to satisfy with anything in our world. They внушаютугой a kind of mystical voluptuousness, - voluptuousness to city, and besides by all means night, vicious, or to suffocating - hot city years(summer) предвечерий when even rustle of crowds poured on streets inspires pointless desire. There are fleeting meetings, чадные, muddy night, but утоления they do not give, but only kindle. From this unquenchable thirst, from other-wordly voluptuousness there is an image, for each, but that which in any, past these way, met really in transphysical the wanderings forgotten completely or on nine tenth and apparent dream. About, not даймон, absolutely any more даймон drove it(him) on circles of these temptations: Someone from обитательниц Дуггура has changed даймона itself, someone from fine демониц inspired it(him) all greater and greater voluptuousness, showing it(him) such forms emotional and corporal - though and not physical - debauch what are possible(probable) in Дуггуре - and anywhere more.   Я не уверен, что "каждый вечер, в час назначенный", мечтая о своём за уединённым столиком ресторана, Блок видел иначе, как только в мечте, "девичий стан, шелками схваченный", и как "без спутников, одна, дыша духами и туманами, она садится у окна". Но мечтал он о ней и отравлял свои дни и ночи неутолимым томлением потому, что смутно помнил о встречах с нею в Дуггуре. И веют древними поверьями Её упругие шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука. И странной близостью закованный, Смотрю за тёмную вуаль, И вижу берег очарованный И очарованную даль.   I am not sure, that " each evening, at one o'clock appointed ", dreaming about the behind a lonely little table of restaurant, the Block saw differently, as soon as in dream, " maiden стан, silks seized " and as " without satellites, one, breathing spirits and fogs, she(it) sits at a window ". But it(he) dreamed of it(her) and poisoned the days and night with unsatiable languor because vaguely remembered meetings with it(her) in Дуггуре. And веют ancient поверьями Its(her) elastic silks, And a hat with mourning feathers, And in rings a narrow hand. And strange affinity chained, I look for a dark veil, Also I see a coast fascinated And the fascinated distance.   Да, воистину: незнакомка. Пока не раскрылась глубинная память, пока не вспомнился со всею отчётливостью Дуггур, до тех пор невозможно понять, кто это!.. Но ни падениями, ни разгулом, ни вином эта память не раскроется; и от тоски по нестерпимо влекущему, но в Энрофе отсутствующему, от сладострастия к той, кого нельзя забыть и нельзя до конца припомнить, спешишь за призраком "от одной страстной ночи к другой", потому что вино даёт хоть иллюзию её близости, а физические сближения - хоть иллюзию обладания необладаемым.   Yes, truly: незнакомка. Deep memory has not revealed yet, was not recollected yet with all distinctness Дуггур, until then it is impossible to understand, who it!.. But neither falling, nor revelry, a wine this memory will not reveal; and from melancholy on intolerably attracting, but in Энрофе absent, from voluptuousness to the one who cannot be forgotten and it is impossible to remember up to the end, you hasten behind a phantom " from one passionate night to another " because the wine gives though illusion of its(her) affinity, and physical rapproachements - though illusion of possession необладаемым.   Смутными воспоминаниями о Дуггуре насыщена вся "Снежная маска". Едва начинается почти любое из стихотворений, и вдруг уже реальный план сдвинулся, мгновенное колебание всех тканей стиха - и вот уже пейзаж другого, смежного мира, другой Невы, других вьюг, других громад по берегам - каких-то ледяных громад с пещерами и гротами, каких-то полетов на "пасмурных конях" по воздушным пучинам другого слоя: инфра-Петербурга. Нет исхода из вьюг И погибнуть мне весело. Завела в очарованный круг, Серебром своих вьюг занавесила...   Vague memoirs about Дуггуре sate all " the Snow mask ". Almost any of poems hardly begins, and suddenly already the practicable plan has moved, instant fluctuation of all fabrics of a verse - and already a landscape of other, adjacent world, other Neva, other blizzards, other bulks on coast - any ice bulks with caves and grottoes, any flights on " cloudy horses " on air abysses of other layer: инфра-Петербурга. There is no outcome from blizzards And to be lost to me it is cheerful. Has got(started) in a fascinated circle, Silver of the blizzards has curtained...   "Снежная маска" - шедевр из шедевров. Совершенство стиха - завораживающее, форма каждого стихотворения в отдельности и всего цикла в целом - бесподобна, ритмика неповторима по своей выразительности, эмоциональный накал достигает предела. Здесь, как и во многих стихах последующего тома, Блок - величайший поэт со времён Лермонтова. Но возрастание художественного уровня идёт параллельно линии глубокого духовного падения. Более того: каждое такое стихотворение - потрясающий документ о нисхождениях по лестнице подмен: это - купленное ценою гибели предупреждение.   " Snow mask " - a masterpiece from masterpieces. Perfection of a verse - bewitching, the form of each poem separately and all cycle as a whole - is matchless, rhythmics is unique on the expressiveness, emotional heat reaches(achieves) a limit. Here, as well as in many verses of the subsequent volume, the Block - the greatest poet from times Лермонтова < >. But increase of an art level goes in parallel a line of deep spiritual falling. Moreover: each such poem - the tremendous document about нисхождениях on a ladder of substitutions: it - bought ценою destructions the prevention(warning).   Спутанности, туманности, неясности происходящего для самого автора, которые в какой-то мере смягчали ответственность за цепь подмен, совершённых по отношению к Душе России, здесь уже нет. Гибельность избранного пути осознана совершенно отчётливо. Что быть бесстрастным? Что - крылатым? Сто раз бичуй и укори. Чтоб только быть на миг проклятым С тобой - в огне ночной зари!   Confusion, fogs, ambiguities of an event for the author which in any measure softened the responsibility for a circuit of the substitutions accomplished in relation to Soul of Russia, here already are not present. Banefulness of the elected way is realized completely clearly. What to be passionless? What - winged? Hundred times castigate and reproach. Only to be on an instant damned With you - on fire of a night dawn!   Вряд ли сыщется в русской литературе другой документ, с такой силой и художественным совершенством говорящий о жажде быть проклятым, духовно отвергнутым, духовно погибшим, о жажде саморазрушения, своего рода духовного самоубийства. И что тут можно сделать, Если сердце хочет гибели, Тайно просится на дно?   Other document will hardly be found in the Russian literature, with such force and art perfection speaking about thirst to be damned, spiritually rejected, spiritually the victim, about thirst of self-destruction, some kind of spiritual suicides. Also that here it is possible to make, If heart wants destruction, It is secretly asked on a bottom?   Сперва - тайно, а потом уже и совершенно явно. Любовь к Н. Н. Волоховой (а "Снежная маска" посвящена именно ей) оказывается своего рода магическим кристаллом: с неимоверной настойчивостью следуют друг за другом такие образы женственного, какие неприменимы ни к какой женщине в нашем физическом слое. Они возрастают в своей запредельности, в своей колоссальности от стихотворения к стихотворению, пока наконец В ледяной моей пещере, - Вихрей северная дочь! Из очей её крылатых Светит мгла. Трёхвенечная тиара Вкруг чела. Стерегите, злые звери, Чтобы ангелам самим Не поднять меня крылами, Не пронзить меня Дарами И Причастием своим! У меня в померкшей келье -     Два меча. У меня над ложем - знаки     Чёрных дней. И струит моё веселье     Два луча. То горят и дремлют маки     Злых очей.   At first - secretly, and then already and completely obviously. The love to N.N.Volohovoj (and " the Snow mask " is devoted to it(her)) appears some kind of a magic crystal: with extreme persistence such images womanly what are inapplicable to any woman in our physical layer follow one after another. They grow in the запредельности, in the колоссальности from a poem to a poem, while at last In ice my cave, - Whirlwinds northern daughter! From eyes its(her) winged The haze shines. Three-coronal tiara Вкруг чела. Guard, malicious animals, That to angels To not lift me крылами, To not pierce me with Gifts And the Participle the! At me in grown gim келье- Two swords. At me above ложем - marks Rainy days. And струит my fun Two beams. That burn and poppies doze Malicious eyes.   Уж кажется, яснее ясного, что это за злые очи! Неужто и после этого придёт в голову хоть одному чуткому исследователю, будто центральный женский образ "Снежной маски" - конкретная женщина, любимая поэтом, актриса такого-то театра, Н. Н. Волохова? Тонкая, умная, благородная Волохова, по-видимому, никогда (насколько можно судить по её неопубликованным ещё воспоминаниям) не могла понять до конца пучин этой любви к ней: понять, кого любил Блок в ней, за ней, сквозь неё. Это её непонимание сознавал, кажется, и сам Блок: Меж всех - не знаешь ты одна, Каким рожденьям ты причастна, Какою верой крещена.   It seems, as clear as day, that for malicious eyes! Really and after that will come in a head though to one sensitive researcher, as if the central female image of " the Snow mask " - the concrete woman loved(liked) by the poet, an actress of such theatre, N.N.Volohova? Thin, clever, noble Волохова, apparently, never (as far as it is possible to judge on its(her) memoirs unpublished still(even)) could not understand up to the end of abysses of this love to it(her): to understand, who was loved with the Block in it(her), behind it(her), through it(her). Its(her) this misunderstanding understood, it seems, and the Block: Меж all - are not known by you one, What рожденьям you are involved, Какою belief крещена.   Ведь не попусту же, в конце концов, это многозначительное заглавие: "Снежная маска"! Недаром же всё время проходит мотив маскарада, мотив женского лица, скрытого от взоров. Можно сказать, в некотором смысле, что для Блока сама Волохова была маскою на лице женственной сущности, неудержимо увлекающей его то ли в вихри звёзд и вьюг, то ли вниз и вниз, в трясины Дуггура.   You see not in vain, eventually, this significant title: " the Snow mask "! Not without reason all time passes motive of a masquerade, motive of the female person latent from looks. It is possible to tell, somewhat, that for the Block itself Волохова was маскою on the person of womanly essence, is uncontrollable увлекающей it(him) whether in whirlwinds of stars and blizzards, whether downwards and downwards, in bogs Duggura.   Разумеется, не на каждое стихотворение Блока следует смотреть под таким углом зрения. Многие чудесные стихи его совершенно свободны от всякой душевной мути. Но я говорю здесь об основном его пути, о линии его жизни. В глубоких сумерках собора Прочитан мною свиток твой; Твой голос - только стон из хора, Стон протяжённый и глухой.   Certainly, not on each poem of the Block it is necessary to look under such corner of sight. Many wonderful verses of it(him) are completely free from any emotional dregs. But I speak here about his(its) basic way, about a line of his(its) life. In deep twilight of a cathedral It is read by me свиток yours; Your voice - only groan from chorus, Groan extended and deaf(indistinct).   Таким обращением некоей женственной сущности к поэту начинается одно из стихотворений, которое Блок даже не решился напечатать. Начало, перекликающееся со стихами его юности, когда входил он "в тёмные храмы", совершая "бедный обряд": там ждал он "Прекрасной Дамы в мерцаньи красных лампад". Не Прекрасная ли Дама и сейчас мерцает своему погибающему певцу? Что говорит она? Чем утешит, чем обнадежит? - Но голос звучит холодно и сурово, едва доносясь из других, далёких, инозначных слоёв: Твои стенанья и мученья, Твоя тоска - что мне до них? Ты - только смутное виденье Миров далёких и глухих. . . . . . . . . . . . . . . . . . И испытать тебя мне надо; Их много, ищущих меня, Неповторяемого взгляда, Неугасимого огня. И вот тебе ответный свиток На том же месте, на стене, За то, что много страстных пыток Узнал ты на пути ко мне...   Such reference(manipulation) некоей womanly essence to the poet one of poems with which the Block has not dared to print at all begins. The beginning, перекликающееся with verses of his(its) youth when it(he) entered " into dark temples ", making " a poor ceremony ": it(he) " there waited for Fine Lady in мерцаньи red icon lamps ". Whether Fine Lady and now flickers to the perishing singer? What she(it) speaks? Than will console, than will encourage? - But the voice sounds coldly and severely, hardly reaching from others, far, инозначных layers: Yours стенанья and мученья, Your melancholy - that to me up to them? You - only a vague image The worlds far and deaf(indistinct). ................. And to test you to me it is necessary; It is a lot of them, looking for me, Not repeated sight, Unextinguishable fire. And you reciprocal свиток On the same place, on a wall, For that many passionate tortures You have learned(found out) for a way to me...   Как будто бы очень похоже на Прекрасную Даму. Прекрасной Даме, госпоже небесных чертогов, человек, может быть, тоже кажется видением миров далёких и глухих. Говорящая теперь утверждает, что его страдание, томление и тоска были о ней. Но о ком же они были, как не о Прекрасной Даме? Значит, мы слышим, наконец, в этих стихах или голос Прекрасной Дамы, или кого-то, говорящего её голосом. Так что же начертывает она в "ответном свитке" сердцу, её ищущему: Кто я, ты долго не узнаешь, Ночами глаз ты не сомкнешь, Ты, может быть, как воск, истаешь, Ты смертью, может быть, умрешь. . . . . . . . . . . . . . . . . . И если отдалённым эхом Ко мне дойдёт твой вздох "люблю", Я громовым холодным смехом Тебя, как плетью, опалю!   As if it is very similar to Fine Lady. To fine Lady, madam of heavenly halls, the person, maybe, too seems vision of the worlds far and deaf(indistinct). Speaking now asserts(approves), that his(its) suffering, languor and melancholy were about it(her). But about whom they were, how not about Fine Lady? Means, we hear, at last, in these verses or a voice of Fine Lady, or someone speaking her(it) in the voice. So начертывает she(it) in " reciprocal свитке " to heart, its(her) looking: Who I, you long will not learn(find out,recognize), At night of eyes you not сомкнешь, You, maybe, as wax, истаешь, You death, maybe, will die. ................. And if the remote echo To me your sigh will reach "love("like"), I thunderous cold laughter You as плетью, I shall singe!   Так вот она кто! Пускай остаётся неизвестным её имя - если имя у неё вообще есть, - но из каких мировых провалов, из каких инфрафизических пустынь звучит этот вероломный, хищный голос, - это, кажется, яснее ясного. Госпожа... да, госпожа, только не небесных чертогов, а других, похожих на ледяные, запорошенных серым снегом преисподних. Это ещё не сама Великая Блудница, но одно из исчадий, царящих на ступенях спуска к ней, подобное Велге.   And so she(it) who! Start up остаётся unknown its(her) name - if the name at it(her) in general is, - but from what world(global) failures from what инфрафизических deserts this perfidious, predatory voice sounds, is, it seems, as clear as day. Madam... Yes, madam, only not heavenly halls, and other, similar on ice underworlds powdered with grey snow. It is itself Great Блудница, but one of исчадий, reigning on steps of descent(release) to it(her), similar Велге.   "Здесь человек сгорел" - эту строку Фета взял он однажды эпиграфом к своему стихотворению: Чтобы по бледным заревам искусства Узнали жизни гибельный пожар!   " Here the person has burned down " - this line Фета was taken by it(he) once an epigraph to the poem: That on pale заревам arts Have learned(found out) lifes a disastrous fire!   Но в чём же, собственно, заключается пожар жизни и что в нём было гибельного? Блок всю жизнь оставался благородным, глубоко порядочным, отзывчивым, добрым человеком. Ничего непоправимого, непрощаемого, преступного он не совершил. Падение выражалось во внешнем слое его жизни, в плане деяний только цепью хмельных вечеров, страстных ночей да угаром цыганщины. Людям, скользящим по поверхности жизни, даже непонятно: в сущности, какое тут такое будто бы ужасное падение, о какой гибели можно говорить? - Но понять чужое падение как падение могут только те, кому самим есть откуда падать. Те же, кто сидит в болоте жизни, воображают, что это в порядке вещей и для всех смертных. Когда вчитаешься в стихи Блока, как в автобиографический документ, как в исповедь, тогда уяснится само собой, что это за падение и что за гибель.   But in what the fire of life, actually, consists and what in it(him) was disastrous? The block all life remained noble, deeply decent(considerable), sympathetic, kind person. Anything irreparable, непрощаемого, criminal it(he) has not made. Falling was expressed in an external layer of his(its) life, by way of acts only by a circuit of intoxicated evenings, passionate night yes an intoxication цыганщины. To people sliding on a surface of life, even it is not clear: in effect, what here such as if awful falling, about what destruction it is possible to speak? - But to understand another's falling as falling those to whom is whence can to fall only. The same who sits in a bog of life, imagine, that it in the nature of things and for all mortal. When you will get a grasp of verses of the Block, as in the autobiographical document, as in a confession then it will be understood by itself, that it for falling and that for destruction.   Третий том - это, в сущности, уже пепелище. Душевное состояние поэта ужасно. Ты изменил давно,     Бесповоротно.   The third volume is, in effect, already the ashes. An emotional condition of the poet awfully. You have changed for a long time,    Irrevocably.   Непробудная ночь плотно обняла всё - и землю, и то, что под ней, и то, что свыше. Одна беспросветная страница сменяется другой, ещё кромешнее. Клочья, уцелевшие в памяти от трансфизических странствий, переплетаются с повседневностью в единый непрерывный кошмар. Вспоминается стих Корана: "Один мрак глубже другого в глубоком море". Не таюсь я перед вами, Посмотрите на меня: Я стою среди пожарищ, Обожжённый языками Преисподнего огня.   Deep night has densely embraced all - and the ground, and that under it(her), and that from above. One gloomy page is replaced another, still кромешнее. клочья, escaped in memory from transphysical wanderings, are bound with daily occurrence in a uniform continuous nightmare. The verse of the Koran is recollected: " One gloom is deeper than another in the deep sea ". Not таюсь I before you, Look at me: I stand among big fires, Burnt by languages The underworld of fire.   Вот в эти-то годы и была написана Блоком коротенькая статья-воспоминание "Рыцарь-монах", та самая, с напоминания о которой я начал эту главу. Заголовок - странный, вне метаисторического толкования не имеющий смысла. Каким рыцарем был при жизни Соловьёв - человек, во весь век свой не прикоснувшийся к оружию, доктор философии, лектор, кабинетный учёный? и каким монахом - он, никакого пострига никогда не принимавший, обета целомудрия не дававший и, несмотря на всю свою православную религиозность, живший обыкновенной мирской жизнью? Но Блок и не говорит о таком Соловьёве, каким он был. Он говорит о том, каким он стал. Каким он видел его, спустя ряд лет, где-то в иных слоях: в тёмных длинных одеждах и с руками, соединёнными на рукояти меча. Ясно, что и меч был не физический, и рыцарство - такое, какое предугадывают лишь "Рыцарь бедный", и монашество не историческое, не в Энрофе, но не от мира сего.   These years also it was written by the Block коротенькая clause - memoirs "Knight - monk", that, about which I began this chapter from a reminder. Heading - strange, outside of metahistorical interpretation not having sense. What knight was at life of Nightingales - the person, in all century not touched to the weapon, the doctor of philosophy, the lecturer, the room scientist? And what monk - it(he), any пострига never accepting, a vow of chastity not giving and, despite of all orthodox religiousness, living ordinary wordly life? But the Block also does not speak about such Соловьёве what it(he) was. It(he) speaks about what it(he) began. What it(he) saw it(him), after a number(line) of years, somewhere in other layers: in dark long clothes and with the hands connected on рукояти of a sword. Clearly, as the sword was not physical, and knights - such what foresee only " the Knight poor ", and монашество not historical, not in Энрофе, but not from the world of this.   Ничего нет более закономерного, чем то, что рыцарь Звенты-Свентаны не оставлял младшего брата, который мечтал таким рыцарем стать даже после измены. Но что именно совершалось во время их трансфизических встреч, какие круги ими посещены были, от каких действительно и окончательно непоправимых срывов он спас поэта - это, конечно, должно остаться неприкосновенной тайной Александра Блока.   Anything is not present more natural, than that knight Zventy-Sventany did not leave the younger brother who dreamed to become such knight even after change. But what exactly was made during them transphysical meetings, what circles were visited by them, from what is valid also finally irreparable failures it(he) has rescued the poet is, certainly, should remain Alexander Bloka's inviolable secret.   Но из того, что было показано Блоку в потусторонних странствиях этой поры его жизни, проистекло наряду с другими одно обстоятельство, на которое мне хочется указать особо. Блок и раньше, даже в период Прекрасной Дамы, показал, что провидческою способностью в узком смысле этого слова, то есть способностью исторического предвозвещения, он обладал, хотя редко ею владел. Стоит вспомнить стихотворение, написанное за два года до революции 1905-го: "...Всё ли спокойно в народе? - Нет. Император убит", - и в особенности, его окончание: - Кто ж он, народный смиритель? - Темен, и зол, и свиреп: Инок у входа в обитель Видел его - и ослеп. Он к неизведанным безднам Гонит людей, как стада... Посохом гонит железным... - Боже! Бежим от Суда!   But from that was shown the Block in потусторонних wanderings of this поры to his(its) life, one circumstance which I would like to specify especially has resulted alongside with others. The block and earlier, even during Fine Lady, has shown, that провидческою ability in narrow sense of this word, that is ability of historical preannouncement, it(he) had, though seldom her(it) owned. It is necessary to recollect a poem written for two years prior to revolution 1905: "... Whether All is quiet in people? - Is not present. Emperor is killed ", - and in particular, his(its) termination(ending): - Who it(he), national смиритель? - Темен, both it is malicious, and it is furious: Инок at an input(entrance) in a monastery Saw it(him) is and ослеп. It(he) to novel chasms Drives people, as herds... Staff drives iron... - My God! We run from Court!   Теперь эта способность обогатилась новым опытом, но опытом, связанным только с демоническими мирами. Поэтому мы не найдем у Блока никаких пророчеств о грядущем Свете, об отражении Звенты-Свентаны в исторической действительности будущих эпох, о Розе Мира, о золотом веке человечества. Но страшное стихотворение "Голос из хора" рисует далёкую грядущую эпоху: ту, когда после господства Розы Мира над всем человечеством придёт величайший враг и её и всякой духовности, - тот, кого Гагтунгр выпестывает столько веков. И век последний, ужасней всех,     Увидим и вы и я. Всё небо скроет гнусный грех, На всех устах застынет смех,     Тоска небытия... Весны, дитя, ты будешь ждать -     Весна обманет. Ты будешь солнце на небо звать -     Солнце не встанет. И крик, когда ты начнешь кричать,     Как камень, канет...   Now this ability was enriched with new experience, but the experience connected only with the demonic worlds. Therefore we shall not find at the Block of any prophecies on future Light, about reflection Звенты-Свентаны in the historical validity of the future epoch, about the Rose of the World, about gold century of mankind. But the terrible poem " the Voice from chorus " draws far future epoch: when after domination of the Rose of the World above all mankind the greatest enemy and her(it) and any spirituality, - the one whom Гагтунгр выпестывает it is so much centuries will come. And century last, most awfully,    Let's see both you and I. All sky will hide a mean sin, On all lips the laughter will stiffen,    Melancholy of nonexistence... Spring, the child, you will wait-    Spring will deceive. You on the sky will call the sun-    The sun will not rise. And shout when you will start to shout,    As the stone, will sink...   Но исторической и метаисторической развязки всемирной трагедии первого эона ему не дано было знать: этого утешения он лишил себя сам своими падениями, замглившими его духовные очи ко всему, что исходило от Высот, а не от бездны.   But historical and metahistorical an outcome of the world tragedy of the first эона to it(him) was not given to know: this consolation it(he) has deprived with itself(himself) falling, замглившими his(its) spiritual eyes to everything, that proceeded from Heights, instead of from a chasm.   После "Земли в снегу" он прожил ещё двенадцать лет. Стихи рождались всё реже, всё с большими интервалами - памятники опустошённости и поздних, бессильных сожалений. А после "Розы и креста" и художественное качество стихов быстро пошло под уклон, и за целых пять лет ни одного стихотворения, отмеченного высоким даром, мы не найдем у Блока. В последний раз угасающий гений был пробужден Великой Революцией. Всё стихийное, чем было так богато его существо, отозвалось на стихию народной бури. С неповторимостью починной гениальности были уловлены и воплощены в знаменитой поэме "Двенадцать" её рваные ритмы, всплески страстей, клочья идей, вьюжные ночи переворотов, фигуры, олицетворяющие целые классы, столкнувшиеся между собой, матросский разгул и речитатив солдатских скороговорок. Но в осмыслении Блоком этой бунтующей эпохи спуталось всё: и его собственная стихийность, и бунтарская ненависть к старому, ветхому порядку вещей, и реминисценции христианской мистики, и неизжитая любовь к "разбойной красе" России - Велге, и смутная вера, вопреки всему, в грядущую правду России - Навну. В итоге получился великолепный художественный памятник первому году Революции, но не только элементов пророчества - хотя бы просто исторической дальновидности в этой поэме нет. "Двенадцать" - последняя вспышка светильника, в котором нет больше масла; это отчаянная попытка найти точку опоры в том, что само по себе есть исторический Мальстрем, бушующая хлябь, и только; это - предсмертный крик.   After " the Earth in snow " it(he) has lived twelve more years. Verses were born all less often, all with the big intervals - monuments опустошённости and late, powerless regrets. And after " Roses and a cross " and art quality of verses quickly stalely under уклон, and for the whole five years of any poem marked by high gift, we shall not find at the Block. Last time dying away genius was пробужден Great Revolution. All spontaneous, than was so richly his(its) essence, has responded on elements of a national storm. With originality починной genius its(her) "Twelve" fragmentary rhythms, bursts of passions, клочья ideas, blizzardly night of revolutions, the figures personifying the whole classes, collided(faced) among themselves, sailor's revelry and a recitative of soldier's rapid speeches were caught and embodied in a well-known poem. But in judgement the Block of this revolting epoch confused all: And his(its) own spontaneity, and rebellious hatred to old, the shabby order of things, and reminiscences of christian mysticism, and неизжитая love to " разбойной красе " Russia - Велге, and vague belief, contrary to everything, in the future truth of Russia - Навну. In a result the magnificent art monument to the first year of Revolution, but not only elements of a prophecy has turned out - even simply historical foresight in this poem is not present. "Twelve" - last flash of the fixture in which there is no more oil; it is desperate attempt to find a point of a support that in itself is historical Мальстрем, storming хлябь, and only; it - agonal shout.   Смерть явилась лишь через три с половиной года. Душевный мрак этих последних лет не поддается описанию. Психика уже не выдерживала, появились признаки её распада. Скорбут сократилгнув сорокадвухлетнего возраста. Впрочем, ещё при жизни многие, встречавшие его, отзывались о нём как о живом трупе   The death was only through three and a half of one year. The emotional gloom of these last years does not give in to the description. The mentality any more did not maintain, attributes of its(her) disintegration have appeared. Скорбут сократилгнув сорокадвухлетнего age. However, even at life many, met it(him), responded about it(him) as about an alive corpse   Я видел его летом и осенью 1949 года. Кое-что рассказать об этом - не только моё право, но и мой долг. С гордостью говорю, что Блок был и остаётся моим другом, хотя в жизни мы не встречались, и когда он умер, я был ещё ребенком. Но на некоторых отрезках своего пути я прошёл там же, где когда-то проходил он. Другая эпоха, другое окружение, другая индивидуальность, отчасти даже его предупреждающий пример, а главное - иные, во много раз более мощные силы, предохранили меня от повтора некоторых его ошибок. Я его встречал в трансфизических странствиях уже давно, много лет, но утрачивал воспоминание об этом. Лишь в 1949 году обстановка тюремного заключения оказалась способствующей тому, что впечатления от новых ночных странствий с ним вторглись уже и в дневную память.   I saw in his(its) summer and an autumn of 1949. Something to tell about it is not only my right, but also my duty. With pride I speak, that the Block was and остаётся my friend though in life we did not meet and when it(he) has died, I was still the child. But on some pieces of the way I have passed in the same place where it(he) once passed. Other epoch, other environment, other individuality, partly even his(its) warning example, and the main thing - other, many times more powerful forces, have protected me from repetition of his(its) some mistakes. I met it(him) in transphysical wanderings already for a long time, it is a lot of years, but lost memoirs on it. Only in 1949 conditions of imprisonment appeared promoting that impressions from new night wanderings with it(him) have intruded already and day time memory.   Он мне показывал Агр. Ни солнца, ни звёзд там нет, небо черно, как плотный свод, но некоторые предметы и здания светятся сами собой - всё одним цветом, отдалённо напоминающим наш багровый. Я уже два раза описывал этот слой; во второй раз - в четвёртой части этой книги; снова напоминать этот жуткий ландшафт мне кажется излишним. Важно отметить только, что неслучайно мой вожатый показывал мне именно Агр: это был тот слой, в котором он пребывал довольно долгое время после поднятия его из Дуггура. Избавление принес ему Рыцарь-монах, и теперь всё, подлежащее искуплению, уже искуплено. Испепелённое подземным пламенем лицо его начинает превращаться в просветлённый лик. За истекшие с той поры несколько лет он вступил уже в Синклит России.   It(he) showed me Агр. Neither the sun, nor there is not present stars, the sky is black, as the dense arch, but some subjects and buildings shine themselves - all one color which is were vaguely similar our crimson. I already two times described this layer; in second time - in the fourth part of this book; again to remind this terrible landscape to me it seems excessive. It is important to note only, that not casually my leader showed me Агр: it was that layer in which it(he) stayed rather long time after his(its) raising from Дуггура. Disposal the Knight - monk, and now has brought to it(him) everything subject to expiation, already искуплено. The person of it(him) incinerated by a underground flame starts to turn to the clarified face. For expired with that поры some years it(he) has entered already in Синклит Russia. Приветствуется помощь в переводе даже небольших отрывков "Розы мира" на английский, немецкий, французский, итальянский или любой другой язык J

Книга X. Глава IV | Содержание | Книга XI. Глава I